АЗ НЕ СЪМ БИЛ ОЩЕ НА БОСФОРА…

Сергей Есенин

превод: Димитър Горсов

***

Аз не съм бил още на Босфора.
Не ме питай днес за него ти!
В твоите очи море просторно
зърнах - и там огън син блести.

До Багдад все още не съм носил
с бял керван коприна и къна.
Но склони снага - да те докосна,
да отдъхна върху твойте колена.

Чужд ще ти е гостът отдалече,
щом не те е грижа, че навред
из Русия съм отдавна вече
всеизвестен, всепризнат поет.

В моята душа талянка тътне.
Нощем, при луна, дочувам лай….
Ти, персийко, няма ли да тръгнеш
с мен към оня син, далечен край?

Не от скука аз дойдох при тебе.
Ти - незрима - дълго ме зова.
И с ръце, като криле на лебед,
отдалече ме докосваше едва.

От съдбата аз покой не диря.
Миналото днес не ми тежи.
Ти за своя край под здрач сапфирен
нещо весело ми разкажи.

Заглуши талянката в душата,
упои ме с дъх чаровно свеж,
та за севернячката в повратен
миг да не пламтя в горчив копнеж…

И макар нестигнал до Босфора,
не скърбя, не ме терзае страх -
морските разискрени простори
в твоите очи все пак видях.

1924

(из цикъла „Персийски мотиви”, 1924-1925)

—————————–

***

Неизказано, синьо и нежно е!..
Тих си, мой край, след бури навред.
И душата - поле в шир безбрежна -
дъха мирис на рози и мед

Стихнах вече. Смирих се с годините.
Но това, дето бе, не кълна.
Сякаш тройка коне ме подмина,
с тътен стъпкала тази страна.

Всичко впрягът див в прах прокопити
и пропадна сред дяволски вой.
А сега, като в горска обител,
чувам: пада лист в скъден покой.

Звън камбанен ли? Ехо далечно ли?
Нещо родно ехти в мойта гръд…
Спри, душа! Ние с теб сме обречени -
извървян е съдбовният път…

Да подминем сега всичко видено
и вилняло през зли времена.
Да простим, че сме смъртно обидени
тук по наша и чужда вина.

За било-небило безучастен
и на трийсет съм пак уязвим -
твърде скотски живях в младостта си
сред разгул и кръчмарски дим.

Но нима аз - млад дъб - ще пропадна
с тази жилавост - като трева?…
Ех, ти моя нездържана младост,
моя златна и луда глава!

—————————–

***

Не напразно вихри вяха
и ехтеше буря зла -
някой тайнствено и плахо
блясък в моя взор разля.

С пролетния дъх, ненужна
в мен мечтата отшумя
по прекрасната, но чужда,
неотгатната земя.

Не ме смазва Пътят млечен
и не тръпна в звезден страх.
Влюбен съм във тази вечност
както в бащиния праг.

Всичко благостно се рее
над тревожни дни, над зло.
Макът-залез червенее
в тънко езерно стъкло…

И езикът образ вплита
в хлебоносното поле:
в жар небето - след родитба -
лиже влажното теле.

—————————–

***
Гори, гори, звезда! Не падай!
С лъчи прохладни ми свети!
Нали зад гробищна ограда
сърцето живо не тупти!

Ти светиш в август над несретата
и озаряваш в пустошта
с лъчи ридаещият трепет
на късни жерави в нощта.

И аз високо взор зареял
иззад горист хълм, иззад дол
пак чувам нечий глас да пее
за бащин край, за бащин дом.

В брезите сока укротила,
златеещата есен пак
над всичко, що с любов подминах,
в плач струпа влажния листак.

Аз зная: скоро ни по моя,
ни пък по нечия вина,
зад траурния зид, сред зноя,
ще легна в мъртва тишина.

Ще стихне ласкавият пламък.
Студът сърцето ще скове.
Другари ще ми сложат камък
и весел надпис в стихове…

Но ако можех, бих поръчал
да впишат в жал, за упокой:
като пияницата - в кръчма,
в земята ни бе влюбен той!


***

Никогда я не был на Босфоре,
Ты меня не спрашивай о нем.
Я в твоих глазах увидел море,
Полыхающее голубым огнем.

Не ходил в Багдад я с караваном,
Не возил я шелк туда и хну.
Наклонись своим красивым станом,
На коленях дай мне отдохнуть.

Или снова, сколько ни проси я,
Для тебя навеки дела нет,
Что в далеком имени - Россия -
Я известный, признанный поэт.

У меня в душе звенит тальянка,
При луне собачий слышу лай.
Разве ты не хочешь, персиянка,
Увидать далекий синий край?

Я сюда приехал не от скуки -
Ты меня, незримая, звала.
И меня твои лебяжьи руки
Обвивали, словно два крыла.

Я давно ищу в судьбе покоя,
И хоть прошлой жизни не кляну,
Расскажи мне что-нибудь такое
Про твою веселую страну.

Заглуши в душе тоску тальянки,
Напои дыханьем свежих чар,
Чтобы я о дальней северянке
Не вздыхал, не думал, не скучал.

И хотя я не был на Босфоре -
Я тебе придумаю о нем.
Все равно - глаза твои, как море,
Голубым колышутся огнем.

1924

—————————–

***

Несказанное, синее, нежное…
Тих мой край после бурь, после гроз,
И душа моя - поле безбрежное -
Дышит запахом меда и роз.

Я утих. Годы сделали дело,
Но того, что прошло, не кляну.
Словно тройка коней оголтелая
Прокатилась во всю страну.

Напылили кругом. Накопытили.
И пропали под дьявольский свист.
А теперь вот в лесной обители
Даже слышно, как падает лист.

Колокольчик ли? Дальнее эхо ли?
Все спокойно впивает грудь.
Стой, душа, мы с тобой проехали
Через бурный положенный путь.

Разберемся во всем, что видели,
Что случилось, что сталось в стране,
И простим, где нас горько обидели
По чужой и по нашей вине.

Принимаю, что было и не было,
Только жаль на тридцатом году -
Слишком мало я в юности требовал,
Забываясь в кабацком чаду.

Но ведь дуб молодой, не разжелудясь,
Так же гнется, как в поле трава…
Эх ты, молодость, буйная молодость,
Золотая сорвиголова!

1925

—————————–

***

Не напрасно дули ветры,
Не напрасно шла гроза.
Кто-то тайный тихим светом
Напоил мои глаза.

С чьей-то ласковости вешней
Отгрустил я в синей мгле
О прекрасной, но нездешней,
Неразгаданной земле.

Не гнетет немая млечность
Не тревожит звездный страх.
Полюбил я мир и вечность
Как родительский очаг.

Все в них благостно и свято,
Все тревожное светло.
Плещет рдяный мак заката
На озерное стекло.

И невольно в море хлеба
Рвется образ с языка:
Отелившееся небо
Лижет красного телка.

1917

—————————–

***
Гори, звезда моя, не падай.
Роняй холодные лучи.
Ведь за кладбищенской оградой
Живое сердце не стучит.

Ты светишь августом и рожью
И наполняешь тишь полей
Такой рыдалистою дрожью
Неотлетевших журавлей.

И, голову вздымая выше,
Не то за рощей - за холмом
Я снова чью-то песню слышу
Про отчий край и отчий дом.

И золотеющая осень,
В березах убавляя сок,
За всех, кого любил и бросил,
Листвою плачет на песок.

Я знаю, знаю. Скоро, скоро
Ни по моей, ни чьей вине
Под низким траурным забором
Лежать придется так же мне.

Погаснет ласковое пламя,
И сердце превратится в прах.
Друзья поставят серый камень
С веселой надписью в стихах.

Но, погребальной грусти внемля,
Я для себя сложил бы так:
Любил он родину и землю,
Как любит пьяница кабак.

17 августа 1925