ПИСМО ДО МАМА

Сергей Есенин

превод: Татяна Любенова

ПИСМО ДО МАМА

Жива ли си още, мила мамо?
Аз съм също жив. Привет от мен сега!
Над дома ни нека да струи отрано
неизказана вечерна светлина.

Пишат, че стаена във тревога,
ти тъгуваш дълго все за мен;
че на пътя междуселски ходиш
в старото, износено сетре.

Че във мрака син и привечерен
теб ти се привижда все едно:
във кръчмарска свада как, неверен,
ме пробожда остро фински нож.

Нищо, скъпа, нищо! Успокой се.
Празна работа, измислица, мълва.
Чак такъв пияница не съм, че
без да те погледна, да умра.

Както и преди съм много нежен
и мечтая само за това:
час по-скоро от тъга метежна
да избягам бързо у дома.

Ще се върна, щом развие гранки
бялата градина в пролетта.
Само ти не ме буди тъй рано,
както преди толкова лета.

Отмечтаното недей събужда
и несбъднатото - не мисли.
Твърде ранни загуби и нужда
аз изпитах в моя път и дни.

И не ме учи да моля. Не, не трябва!
Вече няма връщане назад.
Ти си ми единствена отрада,
ти единствена си ми и светлина.

Забрави за своята тревога,
не тъгувай дълго все за мен.
И на пътя не ходи отново
в старото, износено сетре.

—————————–

***

                     На Л. И. Кашина

Прическата зелена,
девическа гръдта,
о, тъничка брезичке,
над езерна вода!

Що вятърът ти шепне?
И пясъкът звъни?
Или в косите искаш
лунен гребен ти?

Открий ми свойта тайна
на мислите дървесни,
обикнах аз печалния
и мил твой шум, предесенен.

Брезичката отвърна:
„Приятел любопитен,
във тази нощ призвездна
пастир тук ля сълзи си.

Луна разстила сенки,
блести зеленина,
за голите колени
прегърна ме той сам.

С въздишка глуха каза,
на вейки под звъна:
„Прощавай, гълъбице,
до новите ята.”

—————————–

***

Притъпкан снегът се троши, раздробява,
отгоре, измръзнала, свети луна.
Родната, виждам, отново ограда
и през виелицата светлина.

Всички бездомни сме, колко е нужно нам.
Каквото харесвам, за него и пея.
Ето че пак със близките хапвам
и старата моя майчица гледам.

И тя ме гледа, а очите и плачат,
тихо, безмълвно, сякаш без мъка.
Посяга да вземе чайната чашка -
чайната чашка й се изплъзва.

Мила, добричка, старичка, нежна,
не другарувай със тъжните мисли.
Слушай - под звук на хармоника снежна
ще ти разкажа за моите истини.

Много видял съм и много съм странствал,
много обичал съм, много съм страдал.
И затова хулиганствах, пиянствах,
ала от теб по-добра не познавам.

Ето, на печката пак се посгрявам,
захвърлил ботинки, съблякъл палто.
Живнал съм пак и се надявам,
както във детството - на по-добро.

А зад прозореца в бурята хлипаща,
в дивата, шумна виелица страшна,
все ми се струва - липите се чупят,
липите бели в градината наша.

20 септември 1925

—————————–

***

Клен мой, оголял ти, клен обледенял,
защо стоиш приведен в метилицата бяла?

Нещо си видял ли? Или нещо чул си?
Сякаш накрай село на разходка бил си.

Като страж пиян ти, излязъл на пътя,
потънал си в пряспа и в снега премръзнал.

Ах, и сам аз днеска, някак неустойчив,
след гуляй с другари, как дома да дойда.

Там върбица срещнах, бор там забелязах,
пях им в снежна буря песничка за лято.

На себе си изглеждам като този клен,
но не оголял, а - целият зелен.

И, изгубил скромност, оглупял без нужда,
брезичката прегърнах като жена чужда.

28 ноември 1925


ПИСЬМО МАТЕРИ

Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,
Загрустила шипко обо мне,
Что ты часто ходишь на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.

И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.

Ничего, родная! Успокойся.
Это только тягостная бредь.
Не такой уж горький я пропойца,
Чтоб, тебя не видя, умереть.

Я по-прежнему такой же нежный
И мечтаю только лишь о том,
Чтоб скорее от тоски мятежной
Воротиться в низенький наш дом.

Я вернусь, когда раскинет ветви
По-весеннему наш белы сад.
Только ты меня уж на рассвете
Не буди, как восемь лет назад.

Не буди того что отмечталось,
Не волнуй того, что не сбылось -
Слишком раннюю утрату и усталость
Испытать мне в жизни привелось.

И молиться не учи меня. Не надо!
К старому возврата больше нет.
Ты одна мне помощь и отрада,
Ты одна мне несказанный свет.

Так забудь же про свою тревогу,
Не грусти так шипко обо мне.
Не ходи так часто на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.

—————————–

***

          Л. И. Кашиной

Зеленая прическа,
Девическая грудь,
О тонкая березка,
Что загляделась в пруд?

Что шепчет тебе ветер?
О чем звенит песок?
Иль хочешь в косы-ветви
Ты лунный гребешок?

Открой, открой мне тайну
Твоих древесных дум,
Я полюбил печальный
Твой предосенний шум.

И мне в ответ березка:
“О любопытный друг,
сегодня ночью звездной
здесь слезы лил пастух.

Луна стелила тени,
Сияли зеленя.
За голые колени
Он обнимал меня.

И так, вздохнувши глубко,
Сказал под звон ветвей:
“Прощай, моя голубка,
до новых журавлей”.

—————————–

***

Снежная замять дробится и колется,
Сверху озяпшая светит луна.
Снова я вижу родную околицу,
Через метель огонек у окна.

Все мы бездомники, много ли нужно нам,
То, что далось мне, про то и пою.
Вот я опять за родительским ужино,
Снова я вижу старушку мою.

Смотрит, а очи слезятся, слезятся,
Тихо, безмолвно, как будто без мук.
Хочет за чайную чашку взяться -
Чайная чашка скользит из рук.

Милая, добрая, старая, нежная,
С думами грустными ты не дружись,
Слушай - под эту гармонику снежную
Я расскажу про свою тебе жизнь.

Много я видел, и много я странствовал,
Много любил я и много страдал,
И оттого хулиганил и пьянствовал,
Что лучше тебе никого не видал.

Вот и опять у лежанки я греюсь,
Сбросил ботинки, пиджак свой раздел.
Снова я ожил и снова надеюсь
Так же, как в детстве, на лучший удел.

А за окном под метельные всхлипы,
В диком и шумном метельном чаду,
Кажется мне - осыпаются липы,
Белые липы в нашем саду.

20 сентября 1925

—————————–

***

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоиш нагнувшись под метелю белой?

Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел.

И, как пьяный сторож, выдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,
Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же кленом,
Только не опавшим, а вовсю зеленым.

И, утратив скпромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.

28 ноября 1925